elenapocht9034@mail.ru - Лица петербургской поэзии
Статьи, эссе, переводы, заметки Елены Айзенштейн
Лица петербургской поэзии
пятница, 22 июня 2012 г. 6:18:20
Елена Айзенштейн Лица петербургской поэзии. 1950—1990. Автобиографии. Авторское чтение. СПб., 2011. Составитель, руководитель проекта, ответственный редактор — Ю. М. Валиева. [/FONT][/SIZE][/SIZE][/FONT][/COLOR] Замечательная книга вышла в Петербурге в 2011 году в серии «Творческие объединения Ленинграда» тиражом всего 300 экземпляров. Один большой том на 700 страниц, собравший автобиографии, стихи и записи голосов петербургских поэтов от Василия Бетаки до Аллы Горбуновой, от 50-х годов 20 века до 90-х. Книга предназначена специалистам-филологам, преподавателям русского языка, широкому кругу читателей. Родина словесности, родина речи предстает в судьбах, стихах и голосах любивших ее, терпевших от нее, писавших о ней поэтов: Словесность — родина и ваша, и моя, и в ней заключено достаточно простора, чтобы открыть в себе все бездны бытия, все вывихи в судьбе народа-христофора. (1971) (ЛПП, 466) (Д. Бобышев) Не случайно заглавие — «Лица петербургской поэзии». Эти лица — лирические портреты поэтов, не похожих друг на друга, талантливых, говорящих стихами о том, что мы хотели бы сказать мы сами, если бы умели. Перед читателем — история поэзии Ленинграда, во многом обязанная своей биографией Дворцу пионеров и его творческим объединениям: самые упоминаемые в автобиографиях имена — Татьяны Григорьевны Гнедич и Глеба Сергеевича Семенова, с которыми связано лирическое «детство» многих поэтов. В стихотворении «Кваренги», посвященном великому архитектору, В. Британишский писал о Дворце пионеров, о начале своего душевного становления: Он — творец и созидатель вон той колокольни Владимирской, Мариинской больницы (где мама потом умерла) и Дворца пионеров, куда из опеки родительской под опеку поэзии я убегал дотемна. (ЛПП, с. 470) Составитель тома взял на себя прекрасную роль хранителя и летописца, чтобы петербуржцы 21 века знали поэзию второй половины века 20-го, поэзии неофициальной, самиздатской. Зачем это нужно и нужно ли? Тираж книги рассчитан на триста влюбленных в стихи людей. Определяется ли это количество реальной востребованностью такой книги? Вряд ли. Читателей должно быть больше: надо принимать во внимание и «москвариков», как с любовью написал о москвичах в стихотворении «Москварики и невырики» Михаил Яснов. Вместе с автобиографиями поэтов читателю предлагается пять дисков с записями авторского чтения, позволяющими услышать неповторимую манеру поэта. В самом деле, авторское чтение — это какой-то особый определитель подлинности поэта, его настоящести. Голоса разные, и непохожие поэты, и много по-настоящему талантливых стихов, которые хочется запомнить, как стихи классиков: Мандельштама или Пастернака. Среди таких запоминающихся, знаковых стихов, которые определяют эпоху и личностный тип поэтов и людей, влюбленных в стихи, назову стихотворение «Мы живем за оградой…» Юрия Алексеева, сумевшего сказать не только о поэтах своего поколения, своего времени, но обо всех, для кого существования за оградой «волшебного сада» искусства является единственно возможным: Мы от стада отбились Потому, что по нраву другие, Наше кровное право Жить в волшебном саду. Собеседники наши — кумиры, Богини нагие, Хороводы теней, поселившихся В темном пруду… (ЛПП, с. 513) Не все диски с голосами поэтов, на мой взгляд, равноценны. Самый неудачный — четвертый. Самый лучший, наверное, первый. Завершает аудио-знакомство с поэтами пятый диск, куда вошло чтение мало известного и рано умершего поэта Леонида Аронзона, чтение Глеба Горбовского, Виктора Кривулина, Константина Кузьминского, Н. Рубцова, Б. Тайгина. На дисках имена поэтов даны в алфавитном порядке, но составитель постарался так «соединить» поэтов в пяти дисках, чтобы они представляли собой тоже некое единство. Например, на одном диске свои стихи читают Д. Бобышев, А. Городницкий, А. Кушнер, А. Найман. Стало общим местом говорить о Бобышеве и Наймане как о поэтах поколения Бродского, и это несколько смещает точку «обзора», мешает видеть их самих. Замечательны стихи Бобышева «Звезда». Вся подборка стихотворений Наймана удачна: «Я прощаюсь с этим временем навек…» к Ахматовой, и «Кончается лето…», и «Прежде возделывания земли» с подспудно звучащим «Караваном», звучащим для каждого, как для автора стихов, как голос его юности, как звук счастья, как знак всего грядущего успеха, «как дерево добра и зла», как голос его музы, начало певческого пути; и «9 Мая», о бабке Соне, умершей в блокаду; и его «Рим», о родине поэзии, и стихи о творчестве, об ответственности стихописания («Написать — это имя свое написать…»). А привести хочу ранние стихи, стихи-фотографию: Кончается лето, и вряд ли оно повторится, и как говорится, друзья, наша песенка спета: забыты признанья и слезы и трепет и клятвы, прошла уж пора созреванья и яростной жатвы, и двух сенокосов… И только за дымкой полдневной стоят Женя, Дима, Иосиф пред Анной Андревной. (1969)(ЛПП, с. 490) Эта дымка неожиданного ракурса, умения увидеть самому и дать увидеть нам поэтов уже не только в пространстве петербургского (припетербургского) пейзажа и лета, но на поэтической, иерархической лестнице истории поэзии, отличает стихи Наймана. Поэзия Ленинграда – Петербурга представлена предельно разнообразно (64 поэта), собрано почти все (исключая Елену Шварц, которая сама исключение): под одной обложкой со строгими, почти классическими стихами Д. Бобышева и А. Наймана можно прочитать весьма странные, белым стихом написанные «реликты» и «фейерверки» Л. Березовчук или не менее странные, с латинскими вставками стихи С. Завьялова, поэтов, оказавшихся неким «приложением» к «звездам» петербургского поэтического неба. Мне не хотелось бы никого обижать, этих не совсем поэтов много, и есть среди них люди с любопытными биографиями. Просто у них (ничего не поделаешь!) автобиография оказалась интереснее, талантливее, чем стихи. Это ведь тоже неплохо! Автобиография вообще — особый жанр, и мне представляется заслугой составителя идея построить историю петербургской поэзии, дав возможность поэтам рассказать о себе (большая часть автобиографий была написана по просьбе Ю. М. Валиевой. Прочитав стихи, прослушав авторское чтение, возвращаешься опять к биографиям поэтов, уже по-новому осмысливая признания, высказанные в первой части книги. Добавлю, что факсимиле рукописи, а также фотографии из личных архивов (фотографии Б. Кудрякова из личного архива К. Козырева) позволяют как бы перейти границу времени, узнать почерк поэта, увидеть его среди друзей и спутников. Среди тех, чьи стихи автобиография не затмила, среди поэтических звезд, святящих особенно ярко, хочу назвать имена Юрия Колкера и Елены Пудовкиной. Юрий Колкер отличается умением создавать какие-то очень мощные метафорические образы, которые воспринимаются как самоценные: Что не о смерти, то мимо. О чем говорим? Слава пустее отечества. Горечь и дым. Вводит потемками юности в чувственный ад Твой навсегда опрокинутый в прошлое взгляд. (2003) (ЛПП, с. 549) Совершенно изумительно его стихотворение об эмиграции, о смерти как о соединении с английской землей, о погубленной жизни и о разлуки с Россией, о будущем литературы, вскормленной ростками поэзии русских эмигрантов: Умрем — и английскою станем землей, Смешаемся с прахом Шекспира, Навеки уйдем в окультуренный слой Прекраснейшей родины мира. …………………………. Обиды забудем и злобу простим Малютам ее туповатым, — Да всходит на острове злаком простым Кириллицей вскормленный атом. (7 октября 1995) (ЛПП, с. 551) Трудно сказать, не преувеливает ли Юрий Колкер свою роль? Но подумать о том, что поэт исчезнет бесследно, невозможно, противоестественно. Гораздо понятнее попытка увидеть себя частью «окультуренного» слоя грядущего. Эти грустные стихи из тех, которые можно печатать в хрестоматиях как классику, на мой взгляд. Одно из лучших во всем томе и стихотворение Колкера, посвященное печальной теме похорон. В томе стихов поэтов Петербурга-Ленинграда несколько стихов на ту же тему: похороны А.А. Ахматовой, зорко увиденные Евгением Вензелем; похороны Льва Толстого, о которых иронично и горько написал Николай Голь. У Колкера эта тема дана как прощание с матерью своей жены. В ряде стихов для автора важной оказывается тема осмысления биологического конца жизни, тема памяти и вера в посмертное существование: Биологическая жизнь завершена. Скажи, куда теперь отправилась она, Старуха властная, что дочь твою растила, И не прибавилось ли на небе светила? (26 декабря 1999)(ЛПП, с. 551) Елена Пудовкина открывает читателю свое небо где-то возле Бориса и Глеба, возле Эдемского сада, в который нет дороги, возле туч, которые, «как служащие люди шли». В ее стихах есть какое-то правдивое ощущение Божьего присутствия, которое у нее предстаёт как надежда, как мечта: Так для чего же нам записаны в сердцах Слова об огненной летящей колеснице? Иль этот сад, который только снится, — И есть любовь, что побеждает страх? (1981-1983) (ЛПП, с. 176) Эпиграфом к этому стихотворению Елены Пудовкиной служат строки Цветаевой: «Пошли мне сад на старость лет…». Елене Пудовкиной, как и нам всем, иногда кажется, что сад не существует, нет будущего, а впереди — «мертвый лес», «гора костей, разбитая телега». Зачем же тогда все старания: зачем прекрасные слова поэтов о будущем того света? Поэт не отвечает на этот вопрос. Он его задает. И все-таки стихи Елены Пудовкиной — стихи надежды, любви, понимания и спасения. В «Лицах петербургской поэзии» тема сада звучит по-разному. У Людмилы Зубовой Летний сад — это сад, в котором нарисован сон двух стариков на скамейке, сцена, по своему замыслу и решению напоминающая одно из полотен Рембрандта. Здесь говорю о буквальном, то есть изобразительном сходстве. Я не знаю, почему Л. Зубовой отобраны для сборника только эти стихи и составляет ли тема старости и деревни наиболее существенную для автора, но стихотворение «В большом унынии зашла я в Летний сад…» безусловно удачно. Из стихов Сергея Стратановского выделяется своим драматизмом «Поездка к брату в психбольницу». У него же стоит прочесть «Исаак против Авраама», по-современному прозвучавшее в финальной обиде сына на отца. Возможно, составитель книги желал, чтобы читатель смог почувствовать перекличку поэтов друг с другом, их творческий диалог. Во всяком случае, ему это, вольно или невольно, удалось. Среди образов и тем, проходящих через стихи разных поэтов, — библейский образ Иакова, мифологемы сада, свечи, звезды, пчелы, винограда. И тема Петербурга, «воображения карта интимная», которою каждый по-своему рисуют в стихах Илья Лапин, Олег Юрьев и Владимир Британишский: Пушкин и Павловск (Помпея и Пестум) — Разум, изящество и простота. Над петергофским, над парковым детством — брызги фонтанов и блеск мастерства. (ЛПП, с. 471) (В. Британишский) Лица Александра Кушнера, Глеба Горбовского, Александра Городницкого не нуждаются в представлении читателю. Хотя их творчество здесь, в томе, окружено стихами «второстепенных» поэтов их поколения, от этого они не делаются больше или меньше. Стих Горбовского — горький стих, стих-правда о времени, об отечестве, о себе, это стих-укор, стих-покаяние. Лучшее из всех, пожалуй, — «Возвращаясь с грибного пробега…» — стихи-сон об отце, с которым в возрасте мальца встречается сын. Отец-ребенок спрашивает у взрослого сына во сне, как сложится его судьба: — Что там в жизни со мною случится? Ты ведь знаешь… Ответь на вопрос. Рассказал я ему про аресты, про увечные пытки войны… Постоял он — и сдвинулся с места, и потопал в объятья страны. А потом обернулся оттуда и спросил — без раскрытия рта: — А любить меня в будущем будут? — Да как всех… Кое кто… Иногда. (1997) (ЛПП, с. 478) Это, по-моему, абсолютно непридуманные, правдивые стихи, сама интонация их — то, что вообще отличает всю лирику Горбовского (я у него не читала плохих стихов, как-то совсем не попадались). Городницкий (они все по алфавиту оказались подряд) — поэт той же честности, искренности стиха. У Городницкого предметом поэзии становится не только личная, автобиографическая тема, но и тема общепетербургская, общероссийская («Герой и автор», «Петровская галерея», «Осень в Бадене»), тема торжества и падения культуры, просвещения, по которому тоскует поэт: Эпоха просвещения в России, — На белом фоне крест небесно-синий, Балтийским ветром полны паруса. Еще просторны гавани для флота, На острове Васильевском — болота, За Волгою не тронуты леса. (11 апреля 1988 Москва) (ЛПП, с. 480) Еще один поэт на «Г» по алфавиту — Галина Гампер, и лучшее, вероятно, из стихов, помещенных в томе, — «В году в далеком, в месяце счастливом…», звучащее в голосовой перекличке со стихотворением Юрия Алексеева, «Мы головы не поднимаем…». И у Алексеева, и у Г. Гампер использовано одно и то же сравнение. Г. Гампер: «И за руки держась, как у Шагала, / Взлетели мы, / и звездочка дрожала/ Так низко, низко около колен» (ЛПП, с. 501). Ю. Алексеев: «Мы, взявшись за руки с тобою, / Могли б над городом взлететь/ Как на картине у Шагала, / Где праздник жизни навсегда. / И все, чего б ни пожелала Душа, свершилось бы тогда…» (ЛПП, с. 514). Вероятно, это не случайное совпадение. Здесь для читателя интересно то, как одно и то же сравнение порождает разные тексты (оба достойны похвалы). Есть мнение, что А. С. Кушнеру «повезло», и он стал признанным, «официальным» поэтом, а кому-то «не повезло», и кто-то таким поэтом не стал. Мне кажется, это не совсем честно. Том, изданный Ю.М. Валиевой, не переворачивает представление о стране Поэзии, а лишь восполняет пробелы нашего образования, нашей вынужденной неосведомленности (поэтическое небо просто стало шире, на нем появились новые заезды). И Кушнер с его «Гофманом» оказывается все равно востребованней, ближе странного Виктора Сосноры, например. Всякий поэт странен, необычен как личность, но его образы, его язык должны через что-то связываться с читателем. У Сосноры эта связь слабее, чем у Кушнера, умеющего сказать и о себе, и о времени неслыханно просто: Что ни век, то век железный. Но дымится сад чудесный, Блещет тучка; обниму Век мой, рок мой на прощанье. Время — это испытанье. Не завидуй никому. (ЛПП, с. 485) Может быть, именно потому что он знал, что «времена не выбирают», время выбрало его и не помешало ему стать тем, кем он стал? Его лирический сад продолжает цвести не потому, что кто-то позаботился для него о «первом классе» поезда жизни… Он умеет видеть важное, но незаметное, «как в сильный микроскоп», — то, «как листва летит к ногам кариатид». У Виктора Сосноры своя метафора, но она слишком индивидуальна, чтобы стать всеобщей. Да и диссонирующая «музыка его стиха» не располагает к тому, чтобы любить его: Я оставил последнюю пулю себе. Расстрелял, да не все. Да и то эта пуля, закутанная в серебре, — мой металл, мой талант, мой — дитё. (ЛПП, с. 493) А рядом с Соснорой — стихи Эдуарда Шнейдермана, стихи поэта, объясняющего, почему он уходит от ямбического, от традиционного стиха к верлибру. И, несмотря на то, что поэт словно бы сокрушается, что не в силах «потаенное схватить» в стихах, иногда ему удается «оттолкнуть замшеный камень, / снять привычную тщету, / немоту лечить стихами, / слепоту и глухоту!» (ЛПП, с. 495) Все-таки, мне кажется, верлибр — это умирание поэзии. И так называемые стихи Арсена Мирзаева, Дарьи Суховей, Аллы Горбуновой демонстрируют такое умиранье. Достоинство, ценность, «стоимость» стиха определяется отзвуком или, как сказала бы пушкинским словом Цветаева, «отзЫвом». Зачем мы, читатели, идем к стихам? Не за правдой жизни, мы идем за поэзией жизни, то есть за тем, что из этой жизни уводит в реальность искусства. Для того чтобы стихотворение состоялось, нужно, чтобы в нем присутствовало шаманское, звуковое, музыкальное начало, чтобы оно могло околдовывать. Есть это колдовство в сложных стихах Виктора Кривулина, которого многие поэты более младшего поколения воспринимали своим учителем. Есть мысль, талантливость метафоры («консервная банка легенды»), свой взгляд на вещи, даримый и читателю: «Посылка баллады» («Я бы хотел умереть за чтеньем Писанья…»), «минотавр», «пиранези». «минотавр» — это автопортретное стихотворение, где минотавром, то есть быком и получеловеком, полубогом, получудовищем оказывается лирический герой, живущий между небом и морем, между Критом и Америкой, где-то на границе «мира с немиром». Эта граница проходит по горлу поэта, в которое металлом и кинжалом впивается металлическая змейка комбинезона. Эта змейка — как монета в Аид или в лабиринт минотавра, как связующее начало с миром морской воды, с миром поэзии. Вероятно, стихи Кривулина об итальянском художнике Пиранези, рисовавшем древние римские развалины и тюрьмы, — это стихи и о себе, о подневольности творческого труда и о (мнимой?) свободе, которую обретает художник (слова, в том числе). И рядом — стихи Леонида Аронзона, проникнутые любовью к стрекозам, к природе. У Аронзона из опубликованных в подборке, лучшие — «Дюны в июне, в июле…», «Послание в лечебницу». Как и стихи Елены Шварц, стих Аронзона полиметричен. Если говорить об особенностях поэтики, у него есть свои метафорические, образные открытия, умение посмотреть на предмет под нестандартным углом, а еще игра со звуковым образом слова (цветы — святых): Но все вершится в тишине: Пейзаж — купание коней, где церковь поднята холмом, так полдень лета невесом, что медоносные цветы все схожи с ликами святых. Но нету сил, как ты ни юн. Проникнуть в полдень этих струн. Наверное, главное, Аронзон умел видеть природу и то, что над ней или внутри нее, и себя внутри этой природы. Из стихов, бередящих душу темой детства, отмечу «Мое детство — стеклянный зверинец…» Г. Гампер, «Родительский день» Полины Барсковой, «немногорадостный праздник зато многолюдный…» Виктора Кривулина. Среди стихов о поэзии выделяются стихотворения Михаила Яснова «Как начинался русский футуризм.?..», ироническое его же «Москварики и невырики» — и «Ты, убогий мой дар, ты, мой голос негромкий!..» Кривулина, «Птица дактиль» Н. Голя. Широтой распева, широким размахом стиха отличается лирика Бориса Куприянова, трудно читаемая из-за той же широты и самих длиннот. Не могу не похвалить стихи В. Бетаки («Вариации»), Петра Брандта («Мы не пьем вина…», «Пчелы»), Б. Ванталова (Б. Констриктора) («Брат облаков, камней и мотыльков…»), Елены Дунаевской («Я знаю, что Цербер окажется крошечным псом…»), Елены Игнатовой («Едва ли не сначала сентября…»), Бориса Лихтенфельда («Экскурсия»), Олега Охапкина («Гесперида», «Тишина»), Константина Кузьминского («Мы идем к женщине…»), А. Горнона («Тройка»), О. Юрьева («В рай впускают только птиц…»). Не удалось сказать обо всем, что заслуживает упоминания, но можно прочесть стихи, вернуться к этому огромному, весомому, всем нужному тому — «Лица петербургской поэзии»: скольких талантливых поэтов и прекрасных стихов мы бы не знали, если бы не блестящая идея собрать все это в единое целое. Книга, изданная в Петербурге, позволяет увидеть петербургскую поэзию второй половины 20 века в ее истории, в ЛИЦАХ. Невольно возникает аналогия с началом 20 века, который принято именовать Серебряным. Какое слово придумают когда-нибудь для этой поэзии эпохи кочегарок? Чугунный век русской поэзии? Или железный век, как написал Блок о веке девятнадцатом?
Как использовать цитирование:
Нажмите на ссылку Цитировать
Отзыв (BBcode и HTML отключены для анонимных пользователей.)
Type the two words displayed in the image below: Если слова не читаются, обновите картинку.
Нажмите на смайлик, который вы хотите добавить:
source
Комментариев нет:
Отправить комментарий